Кто считает «сексуальную революцию» гениальной выдумкой 1960-х, тот явно никогда не открывал антропологическую книгу о доколониальной Северной Америке. Пока Европа утопала в вековом подавлении, догматическом морализаторстве и застёгнутых до подбородка халатах, коренные народы Северной Америки относились к сексуальности с естественной лёгкостью, от которой у нынешнего борца за нравственность, наверное, случился бы серьёзный приступ слабости.
Для них секс не был центром лабиринтообразной системы вины и искупления. Он был энергией. И, как любая энергия, должен был течь.
1. Больше двух полов? Добро пожаловать в реальность
То, что повергало христианских миссионеров в абсолютную панику и по сей день раздражает тех, кто зациклен на бинарных ярлыках, — понятие Two-Spirit-личности. Во многих коренных культурах мир не делился аккуратно только на «мужское» и «женское». Существовала третья категория, человек, несущий в себе оба духа.
Этих людей считали не «другими» в каком-либо унизительном смысле. В них видели привилегированную перспективу, способную смотреть на мир с обеих сторон монеты. В вопросах близости и в общественной жизни эта текучесть была не прихотью, а приобретением. Пока мы изнуряем себя определением, кто есть кто, они ещё века назад поняли, что идентичность — всего лишь одежда, которую шьёшь себе по фигуре.
2. Секс как «лекарство»
Забудьте бесконечные утомительные споры о том, что «правильно» или «неправильно». Для многих племён сексуальная активность была связана с жизненной силой, землёй и круговоротом времён года. Существовали обряды, воспевавшие наслаждение не как грех, подлежащий прощению, а как законный путь к соединению с божественным.
Если у вас была потребность, вы её утоляли. Без докучливой необходимости сперва заглянуть в исповедальню или проснуться в понедельник утром с чувством «осквернённости». Это было сугубо прагматично: если природа уж наделила нас желанием, зачем, скажите на милость, делать вид, будто это проблема?
3. Миссионеры и травма наготы
Настоящее столкновение произошло не между двумя культурами, а между культурой без табу и культурой, жившей исключительно ими. Европейские колонисты, приезжавшие в широкополых шляпах и с болезненным страхом перед обнажённым телом, были твёрдо намерены «цивилизовать» местных, научив их, что желание — враг, которого надо победить. Результат? Культурная катастрофа. Они взяли народ, живший в согласии со своими побуждениями, и затолкали его в смирительную рубашку морали, более викторианской, чем сама викторианская.
Этимологическая заметка (от Say Sexology)
Поговорим о слове «табу». По иронии, оно не западного происхождения. Оно происходит от полинезийского тапу, означающего «священный» или «запретный». Поистине завораживает наблюдать, как нам удалось превратить «священное» в «грех». В то время как для коренных народов Северной Америки определённые действия были «священными», зарезервированными для определённых контекстов, не потому что они достойны осуждения, а потому что они были мощными, мы взяли это понятие и превратили в дубинку, которой избиваем каждого, кто посмел получить больше удовольствия, чем дозволяет закон.
О чём на самом деле речь
Зачем об этом писать? Потому что мне довольно забавно, как мы бьёмся над поиском «новых» сексуальных свобод, на деле лишь натыкаясь на истины, которыми коренные народы владели давно, когда наши предки были слишком заняты подсчётом бусин на чётках.
Когда в следующий раз услышите, как кто-то ноет о «моральном упадке», предложите ему хорошую чашку чая. Настоящий упадок не в теле, переживающем наслаждение, а в головах тех, кто превратил жизнь в утомительный список запретов.
Что вы думаете? Мы действительно продвинулись, или просто потеряли мудрость, которую они несли в своей ДНК? Напишите в комментариях, и я обещаю не передавать ваши ответы в комиссию по нравственности!